на водах, и на пышную листву октябрьских лесов с вышины
  пала радуга.
   - Это день дней, -сказала она, когда я приблизился. -Это день дней,
  чтобы жить и чтобы умереть. Дивный день для сынов земли и жизни... но еще
  более дивный для дочерей небес и смерти!
   Я поцеловал ее лоб, а она продолжала:
   - Я умираю, и все же я буду жить.
   - Морелла!
   - Не было дня, когда бы ты любил меня, но ту, которая внушала тебе
  отвращение при жизни, в смерти ты будешь боготворить.
   - Морелла!
   - Я говорю, что я умираю. Но во мне сокрыт плод той нежности - о, такой
  малой! - которую ты питал ко мне, к Морелле. И когда мой дух отлетит, дитя
  будет жить - твое дитя и мое, Мореллы. Но твои дни будут днями печали, той
  печали, которая долговечней всех чувств, как кипарис нетленней всех
  деревьев. Ибо часы твоего счастья миновали, и цветы радости не распускаются
  дважды в одной жизни, как дважды в год распускались розы Пестума. И более ты
  не будешь играть со временем, подобно Анакреонту, но, отлученный от мирта и
  лоз, понесешь с собой по земле свой саван, как мусульманин в Мекке.
   - Морелла! - вскричал я. - Морелла, как можешь ты знать это!
   Но она отвернула лицо, по ее членам пробежала легкая дрожь; так она
  умерла, и я больше не слышал ее голоса.
   Но как она предрекла, ее дитя, девочка, которую, умирая, она произвела
  на свет, которая вздохнула, только когда прервалось дыхание ее матери, это
  дитя осталось жить. И странно развивалась