лась она телесно и духовно, и была
  точным подобием умершей, и я любил ее такой могучей любовью, какой, думалось
  мне прежде, нельзя испытывать к обитателям земли.
   Но вскоре небеса этой чистейшей нежности померкли и их заволокли тучи
  тревоги, ужаса и горя. Я сказал, что девочка странно развивалась телесно и
  духовно. Да, странен был ее быстрый рост, но ужасны, о, как ужасны были
  смятенные мысли, которые овладевали мной, когда я следил за развитием ее
  духа! И могло ли быть иначе, если я ежедневно обнаруживал в словах ребенка
  мышление и способности взрослой женщины? Если младенческие уста изрекали
  наблюдения зрелого опыта? И если в ее больших задумчивых глазах я ежечасно
  видел мудрость и страсти иного возраста? Когда, повторяю, все это стало
  очевидно моим пораженным ужасом чувствам, когда я уже был не в силах
  скрывать это от моей души, не в силах далее бороться с жаждой уверовать,
  - можно ли удивляться, что мною овладели необычайные и жуткие подозрения,
  что мои мысли с трепетом обращались к невероятным фантазиям и поразительным
  теориям покоящейся в склепе Мореллы? Я укрыл от любопытных глаз мира ту,
  кого судьба принудила меня боготворить, и в строгом уединении моего дома с
  мучительной тревогой следил за возлюбленным существом, не жалея забот, не
  упуская ничего.
   И но мере того как проходили годы и я день за днем смотрел на ее
  святое, кроткое и красноречивое лицо, на ее формирующийся стан, день за днем
  я находил