чери новые черты сходства с матерью, скорбной и мертвой. И
  ежечасно тени этого сходства сгущались, становились все более глубокими, все
  более четкими, все более непонятными и полными леденящего ужаса. Я мог
  снести сходство ее улыбки с улыбкой матери, но я содрогался от их
  тождественности; я мог бы выдержать сходство ее глаз с глазами Мореллы, но
  они все чаще заглядывали в самую мою душу с властным и непознанным смыслом,
  как смотрела только Морелла. И очертания высокого лба, и шелковые кудри, и
  тонкие полупрозрачные пальцы, погружающиеся в них, и грустная музыкальность
  голоса, и главное (о да, главное!), слова и выражения мертвой на устах
  любимой и живой питали одну неотвязную мысль н ужас - червя, который не
  умирал!
   Так прошли два люстра ее жизни, и моя дочь все еще жила на земле
  безымянной. "Дитя мое" и "любовь моя" - отцовская нежность не нуждалась в
  иных наименованиях, а строгое уединение, в котором она проводила свои дни,
  лишало ее иных собеседников. Имя Мореллы умерло с ее смертью. И я никогда не
  говорил дочери о ее матери - говорить было невозможно. Нет, весь краткий
  срок ее существования внешний мир за тесными пределами ее затворничества
  оставался ей неведом. Но в конце концов обряд крещения представился моему
  смятенному уму спасением и избавлением от ужасов моей судьбы. И у купели я
  заколебался, выбирая ей имя. На моих губах теснилось много имен мудрых и
  прекрасных женщин и былых и нынешних