единственной в поле зрения, многие упорные
  пловцы уже находились в воде и тщетно искали на ее поверхности сокровище,
  которое, увы, можно было обрести лишь в ее глубине. На широких, черных
  мраморных плитах у дворцового входа стояла фигура, которую вряд ли кто-то из
  видевших ее тогда мог бы с тех пор забыть. То была маркиза Афродита,
  обожаемая всей Венецией, веселейшая из веселых, прекраснейшая из красивых и,
  к сожалению, юная жена старого интригана Ментони и мать прелестного
  младенца, ее первого и единственного, который сейчас, в глубине
  беспросветных вод, скорбно вспоминал ее нежные ласки и тратил свои хрупкие
  силы в попытках воззвать к ее имени.
   Она стояла одна. Ее маленькие босые серебристые ноги мерцали в черном
  зеркале мраморных плит. Ее волосы, только что полураспущенные после бала, в
  потоках алмазов клубились вокруг ее античной головки кудрями, подобными
  завиткам гиацинта. Прозрачное белоснежное покрывало казалось едва ли не
  единственным одеянием ее хрупкого тела; но полночный летний воздух был
  душен, горяч, бестрепетен, и ни единое движение этой подобной изваянию
  фигуры не всколыхнуло даже складки покрывала, как бы сотканного из легчайшей
  дымки, которое обволакивало ее, как массивный мрамор - Ниобею. И все же -
  странно сказать - ее большие, блистающие глаза были устремлены не вниз, не к
  той могиле, где было погребено ее светлое упование, -яо пристально взирали
  совсем в другом направлении!