рутизной, бросилась в воды канала. Еще
  через мгновение, когда этот человек стал, держа еще живого и дышащего
  младенца, рядом с маркизой, намокший плащ раскрылся, падая складками у его
  ног, и перед изумленными зрителями предстала стройная фигура некоего совсем
  молодого человека, имя которого тогда гремело почти до всей Европе.
   Ни слова не вымолвил спаситель. Но маркиза! Сейчас она возьмет свое
  дитя, прижмет к сердцу, вцепится в маленькое тельце, осыплет его ласками.
  Увы! Другие руки взяли дитя у незнакомца - другие руки взяли дитя и
  незаметно унесли во дворец! А маркиза! Ее губы, ее прекрасные губы дрожат;
  слезы собираются в ее глазах
  - глазах, что, подобно аканту у Плиния, "нежны и почти влажны". Да! Слезы
  собираются в этих глазах - и смотрите! Дрожь пошла по всему ее телу, и
  статуя стала живой! Бледный мраморный лик и даже мраморные ноги, мы видим,
  внезапно заливает неукротимая волна румянца; ее хрупкое тело пронизывает
  легкий озноб, легкий, как дуновение среди пышных серебристых лилий в
  Неаполе.
   Почему она покраснела? На этот вопрос нет ответа - быть может, потому,
  что пораженная ужасом мать второпях покинула укромный будуар, забыв обуть
  крошечные ноги и накинуть на свои тициановские плечи подобающий наряд. Какая
  сыщется иная возможная причина для подобного румянца? для безумного взгляда
  умоляющих очей? для необычайного колыхания трепетных персей? для
  конвульсивного сжимания дрожащей руки?