и подбородок
  божества, неповторимые, дикие, блестящие глаза, порою прозрачные,
  светло-карие, а порою сверкающие густою чернотой - изобилие черных кудрей,
  сквозь которые, светясь, проглядывало чело необычайной ширины, цветом
  сходное со слоновой костью, - таковы были его черты, и я не видел других,
  столь же классически правильных, кроме, быть может, у мраморного императора
  Коммода. И все же его облик был таков, что подобных ему впоследствии никто
  не видывал. Он не обладал единым, постоянно ему присущим выражением, которое
  могло бы запечатлеться в памяти; облик его, единожды увиденный, мгновенно
  забывался, но забывался, оставляя неясное и непрестанное желание вновь
  вспомнить его. Не то чтобы никакая буйная страсть не отбрасывала четкое
  отражение на зеркало этого лица - но это зеркало, как зеркалам и
  свойственно, не оставляло на себе следа страсти, как только та проходила.
   Прощаясь со мною в ночь нашего приключения, он просил меня, как мне
  показалось, весьма настоятельно, посетить его очень рано следующим утром.
  Вскоре после восхода солнца я по его просьбе прибыл к нему в палаццо, одно
  из тех гигантских сооружений, исполненных мрачной, но фантастической
  пышности, что высятся над водами Большого канала невдалеке от Риальто. Меня
  провели по широкой, извилистой лестнице, выложенной мозаикой, в покои, чья
  непревзойденная пышность прямо-таки вырывалась сиянием сквозь открывающуюся
  дверь, роскошью ослепляя