ые за долгие
  часы -- или даже дни -- я стал думать. Я сообразил, что моя
  подпруга, мои путы -- цельные, сплошные. Меня связали
  одним-единственным ремнем. Где бы лезвие ни прошлось по путам,
  оно рассечет их так, что и сразу смогу высвободиться от них с
  помощью левой руки. Только как же близко мелькнет от меня
  сталь! Как гибельно может оказаться всякое неверное движенье!
  Однако мыслимо ли, что прихлебатели палача не предусмотрели
  такой возможности? Вероятно ли, что тело мое перевязано там,
  куда должен спуститься маятник? Страшась утратить слабую и,
  должно быть, последнюю надежду, я все же приподнял голову,
  чтобы как следует разглядеть свою грудь. Подпруга обвивала мне
  тело и члены сплошь, но только не по ходу губительного серпа!
   Едва успел я снова опустить голову, и в мозгу моем
  пронеслось то, что лучше всего назвать недостающей половиной
  идеи об избавлении, о которой я уже упоминал и которой первая
  часть лишь смутно промелькнула в моем уме, когда я поднес еду к
  запекшимся губам. Теперь мысль сложилась до конца, слабая, едва
  ли здравая, едва ли ясная, но она сложилась. Отчаяние придало
  мне сил, и я тотчас взялся за ее осуществление.
   В течение многих часов пол вокруг моего низкого ложа
  буквально кишел крысами. Бешеные, наглые, жадные, они
  пристально смотрели на меня красными глазами, будто только и
  ждали, когда я перестану шевелиться, чтобы тотчас сделать меня
  своей добычей. "К какой же