меня и кружа мне голову.
   Я знал, что мой знакомец богат. Молва говорила о его состоянии так, что
  я даже осмеливался называть ее нелепым преувеличением. Но, оглядываясь, я не
  мог заставить себя поверить, будто есть в Европе хоть один подданный,
  способный создать царственное великолепие, что горело и пылало кругом.
   Хотя, как я сказал, солнце взошло, но светильники все еще пылали. Судя
  по этому, а также по усталому виду моего знакомого, он всю прошлую ночь не
  отходил ко сну. В архитектуре и украшениях покоя проступала явная цель
  ослепить и ошеломить. В небрежении оставались dec0ra [украшения (лат.).]
  того, что специалисты называют соответственностью частей или выдержанностью
  стиля. Взгляд переходил с предмета на предмет, ни на чем не останавливаясь:
  ни на гротесках греческих живописцев, ни на статуях итальянской работы
  лучших дней, ни на огромных, грубых египетских изваяниях. Богатые драпировки
  в каждой части покоя колыхались под трепетные звуки грустной, заунывной
  музыки, доносящейся неведомо откуда. Чувства притуплялись от смешанных,
  перебивающих друг друга благовоний, клубящихся на причудливых витых
  курильницах вкупе с бесчисленными вспышками и мигающими языками изумрудного
  и фиолетового огня. Лучи только что взошедшего солнца озаряли все, вливаясь
  сквозь окна, в каждое из которых было вставлено но большому стеклу пунцового
  оттенка. Тысячекратно отражаясь там и сям от завес, что спадали с карнизов
  подобно потокам