Искусство человека не могло бы совершить большего для изображения ее
  сверхчеловеческой красоты. Та же эфирная фигура, что прошлою ночью стояла
  передо мною на ступенях Дворца Дожей, стала передо мною вновь. Но в
  выражении ее черт, сияющих улыбками, еще таился (непостижимая аномалия!)
  мерцающий отблеск печали, всегда неразлучной с совершенством прекрасного. Ее
  правая рука покоилась на груди, а левою она указывала вниз, на вазу,
  причудливую по очертаниям. Маленькая ножка, достойная феи, едва касалась
  земли; и, еле различимые в сиянии, что словно бы обволакивало и ограждало ее
  красоту, как некую святыню, парили прозрачные, нежные крылья. Я перевел взор
  на фигуру моего знакомца, и энергичные строки из Чепменова "Бюсси д'Амбуа"
  непроизвольно затрепетали у меняна губах:
   Он стоит, Как изваянье римское! И будет Стоять, покуда смерть его во
  мрамор Не обратит!
   - Ну, - наконец сказал он, поворачиваясь к массивному серебряному
  столу, богато украшенному эмалью, где стояли несколько фантастически
  расписанных кубков и две большие этрусские вазы той же необычайной формы,
  что и ваза на переднем плане портрета, и наполненные, как я предположил,
  иоганнисбергером. - Ну, - сказал он отрывисто, - давайте выпьем! Еще рано -
  но давайте выпьем. В самом деле, еще рано, - продолжал он задумчиво, в то
  время как херувим, опустив тяжелый золотой молот, наполнил покои звоном,
  возвещающим первый послерассветный час, - в самом