и все склонялось
  и никло -- все, кроме языков пламени в семи железных светильниках,
  освещавших наше пиршество. Вздымаясь высокими, стройными полосами света, они
  горели, бледные и недвижные; и в зеркале, образованном их сиянием на
  поверхности круглого эбенового стола, за которым мы сидели, каждый видел
  бледность своего лица и непокойный блеск в опущенных глазах сотрапезников. И
  все же мы смеялись и веселились присущим нам образом, то есть истерично; и
  пели песни Анакреона, то есть безумствовали; и жадно пили, хотя багряное
  вино напоминало нам кровь. Ибо в нашем покое находился еще один обитатель --
  юный Зоил. Мертвый, лежал он простертый, завернутый в саван -- гений и демон
  сборища. Увы! Он не участвовал- в нашем веселье, разве что его облик,
  искаженный чумою, и его глаза, в которых смерть погасила моровое пламя лишь
  наполовину, казалось, выражали то любопытство к нашему веселью, какое, быть
  может, умершие способны выразить к веселью обреченных смерти. Но хотя я,
  Ойнос, чувствовал, что глаза почившего остановились на мне, все же я
  заставил себя не замечать гнева в их выражении и, пристально вперив мой взор
  в глубину эбенового зеркала, громко и звучно пел песни теосца. Но понемногу
  песни мои прервались, а их отголоски, перекатываясь в черных, как смоль,
  завесах покоя, стали тихи, неразличимы и, наконец, заглохли. И внезапно из
  черных завес, заглушивших напевы, возникла темная, зыбкая тень -- подобную
  тень низкая луна