что ремень
  расслабился. Значит, крысы уже перегрызли его. Нечеловеческим
  усилием я заставлял себя лежать тихо.
   Нет, я не ошибся в своих расчетах, я не напрасно терпел.
  Наконец я почувствовал, что свободен. Подпруга висела на мне
  обрывками. Но маятник уже коснулся моей груди. Он распорол
  мешковину. Он разрезал белье под нею. Еще два взмаха -- и
  острая боль пронзила меня насквозь. Но миг спасенья настал.
  Мановением руки я обратил в бегство своих избавителей.
  Продуманным движеньем -- осторожно, боком, косо, медленно -- я
  скользнул прочь из ремней так, чтобы меня не доставал ятаган.
  Хоть на мгновенье, но я был свободен.
   Свободен! И в тисках инквизиции! Едва ступил я с
  деревянного ложа пыток на каменный тюремный пол, как адская
  машина перестала качаться, поднялась, и незримые силы унесли ее
  сквозь потолок. Печальный урок этот привел меня в отчаяние. За
  каждым движением моим следят. Свободен! Я всего лишь избегнул
  одной смертной муки ради другой муки, горшей, быть может, чем
  сама смерть. Подумав так, я стал беспокойно разглядывать
  железные стены, отделявшие меня от мира. Какая-то странность --
  перемена, которую и не вдруг осознал, -- без сомненья,
  случилась в темнице. На несколько минут я забылся в тревожных
  мыслях; я терялся в тщетных, бессвязных догадках. Тут я впервые
  распознал источник зеленоватого света, освещавшего камеру. Он
  шел из прорехи с полдюйма шириной, которая опоясывала