из водостока, и я, признаться,
  была рада от них избавиться.
  
   Стрелка врезалась мне в шею уже на четыре с половиной дюйма, и
  ей оставалось только перерезать последний лоскуток кожи. Я
  испытывала полное счастье, ибо сознавала, что всего через
  несколько минут придет конец моему неприятному положению. В этих
  ожиданиях я не обманулась. Ровно в двадцать пять минут шестого
  огромная минутная стрелка продвинулась на своем страшном пути
  настолько, что перерезала оставшуюся часть моей шеи. Я без
  сожаления увидела, как голова, причинившая мне столько хлопот,
  окончательно отделилась от моего туловища. Она скатилась по
  стене колокольни, па миг задержалась в водосточном желобе, а
  затем, подпрыгнув, оказалась посреди улицы.
  
   Должна откровенно признаться, что теперь мои ощущения приняли
  чрезвычайно странный, нет, более того, таинственный и непонятный
  характер. Мое сознание находилось одновременно и тут и там.
  Головой я считала, что я, то есть голова, и есть настоящая
  синьора Психея Зенобия, а спустя мгновение убеждалась, что моя
  личность заключена именно в туловище. Желая прояснить свои мысли
  на этот счет, я полезла в карман за табакеркой, но достав ее и
  попытавшись обычным образом применить щепотку ее приятного
  содержимого, я тотчас поняла свою несостоятельность и кинула
  табакерку вниз, своей голове. Она с большим удовольствием
  понюхала табаку и улыбнулась мне в знак признательности. Вскоре
  после этого она обратилась ко мне с речью, которую я плохо
  расслышала за неимением