ю
  темницу, по низу стен, совершенно отделяя их от пола. Я
  пригнулся, пытаясь заглянуть в проем, разумеется, безуспешно.
   Когда я распрямился, мне вдруг открылась тайна происшедшей
  в камере перемены. Я уже говорил, что, хотя роспись на стенах
  по очертаниям была достаточно четкой, краски как будто
  размылись и поблекли. Сейчас же они обрели и на глазах обретали
  пугающую, немыслимую яркость, от которой портреты духов и
  чертей принимали вид непереносимый и для нервов более крепких,
  чем мои. Бесовские взоры с безумной, страшной живостью
  устремлялись на меня отовсюду, с тех мест, где только что их не
  было и помину, и сверкали мрачным огнем, который я, как ни
  напрягал воображение, не мог счесть ненастоящим.
   Ненастоящим! Да ведь уже до моих ноздрей добирался запах
  раскаленного железа! Тюрьма наполнилась удушливым жаром. С
  каждым мигом все жарче горели глаза, уставившиеся на мои муки.
  Все гуще заливал багрец намалеванные кровавые ужасы. Я ловил
  ртом воздух! Я задыхался! Так ват что затеяли мои мучители!
  Безжалостные! О! Адские отродья! Я бросился подальше от
  раскаленного металла на середину камеры. При мысли о том, что
  огонь вот-вот спалит меня дотла, прохлада колодца показалась
  мне отрадой. Я метнулся к роковому краю. Я жадно заглянул
  внутрь. Отблески пылающей кровли высвечивали колодец до дна. И
  все же в первый миг разум мой отказывался принять безумный
  смысл того, что я увидел. Но страшная