ашная правда силой вторглась в
  душу, овладела ею, опалила противящийся разум. О! Господи!
  Чудовищно! Только не это! С воплем отшатнулся я от колодца,
  спрятал лицо в ладонях и горько заплакал.
   Жар быстро нарастал, и я снова огляделся, дрожа, как в
  лихорадке. В камере случилась новая перемена, на сей раз
  менялась ее форма. Как и прежде, сначала я тщетно пытался
  понять, что творится вокруг. Но недолго терялся я в догадках.
  Двукратное мое спасенье подстрекнуло инквизиторскую месть, игра
  в прятки с Костлявой шла к концу. Камера была квадратная.
  Сейчас я увидел, что два железных угла стали острыми, а два
  других, следственно, тупыми. Страшная разность все
  увеличивалась с каким-то глухим не то грохотом, не то стоном.
  Камера тотчас приняла форму ромба. Но изменение не прекращалось
  -- да я этого и не ждал и не хотел. Я готов был прижать красные
  стены к груди, как покровы вечного покоя. "Смерть, -- думал я,
  -- любая смерть, только бы не в колодце! " Глупец! Как было
  сразу не понять, что в колодец-то и загонит меня раскаленное
  железо! Разве можно выдержать его жар? И тем более устоять
  против его напора? Все уже и уже становился ромб, с быстротой,
  не оставлявшей времени для размышлений. В самом центре ромба и,
  разумеется, в самой широкой его части зияла пропасть. Я
  упирался, но смыкающиеся стены неодолимо подталкивали меня. И
  вот уже на твердом полу темницы не осталось ни дюйма для моего
  обожженного,