алой степени
  смущала меня. Бесспорно, он выглядел молодым и имел обыкновение ссылаться на
  свою молодость, и все же бывали минуты, когда мне начинало чудиться, что ему
  не менее ста лет. Однако более всего поражала в нем его внешность. Он был
  очень высок и тощ. Он всегда горбился. Его руки и ноги были необыкновенно
  худы, лоб - широк и низок. Лицо его покрывала восковая бледность. Рот был
  большим и подвижным, а зубы, хотя и совершенно крепкие, отличались
  удивительной неровностью, какой мне не доводилось видеть ни у кого другого.
  Однако его улыбка вовсе не была неприятной, как можно предположить, но она
  никогда не изменялась и свидетельствовала лишь о глубочайшей меланхолии, о
  постоянной неизбывной тоске. Его глаза были неестественно велики и круглы,
  как у кота. И зрачки их при усилении иди уменьшении света суживались и
  расширялись так, как это наблюдается у всего кошачьего племени. В минуты
  волнения они начинали сверкать самым невероятным образом и как бы испускали
  яркие лучи - не отраженные, но зарождающиеся внутри, как в светильнике или в
  солнце; впрочем, чаще всего они оставались пустыми, мутными и тусклыми,
  какими могут быть глаза давно погребенного трупа.
   Эти особенности его наружности, по-видимому, были ему крайне тягостны,
  и он постоянно упоминал о них виноватым и оправдывающимся тоном, который
  вначале производил на меня самое гнетущее впечатление. Вскоре, однако, я
  привык к нему, и неприятное чувство рассеялось.