ну дня он ничего не ел, - и затем
  отправлялся в одиночестве или сопровождаемый только собакой на прогулку
  среди диких и унылых холмов, протянувшихся к западу и к югу от Шарлоттсвилла
  и удостоенных от местных жителей почетного наименования "Крутые горы".
   Как-то в конце ноября, в пасмурное, теплое и туманное утро,
  принадлежащее тому странному междуцарствию времен года, которое в Америке
  называют "индейским летом", мистер Бедлоу по своему обыкновению ушел в
  холмы. День уже кончался, а он все еще не возвратился.
   Примерно в восемь часов вечера, серьезно обеспокоенные его столь
  длительным отсутствием, мы уже собрались отправиться на поиски, как вдруг он
  вернулся, - чувствовал он себя не хуже, чем обыкновенно, и был в состоянии
  возбуждения, для него редкого. То, что он поведал нам о своей прогулке и о
  событиях, его задержавших, было поистине необычайным.
   - Как вы, несомненно, помните, - начал он, - я покинул Шарлоттсвилл
  около девяти часов утра. Я сразу же направился к горам и в десять часов
  вступил в узкую долину, дотоле мне неизвестную. С большим интересом следовал
  я по ее извивам. Ландшафт, открывавшийся моему взору, вряд ли можно назвать
  величественным, однако его отличала неописуемая - а для меня восхитительная
  - унылая пустынность. В безлюдии и дикости долины была какая-то девственная
  нетронутость, и я невольно подумал, что на этот зеленый дерн и серые камни
  до меня еще не ступала нога человека. Вход в