долину настолько укрыт и
  настолько трудно доступен, что попасть туда можно лишь в результате стечения
  ряда случайностей, и я действительно мог быть первым, кто вторгся в нее, -
  первым и единственным смельчаком, проникшим в ее тайные пределы.
   На долину вскоре спустился тот особый молочный туман, который свойствен
  только поре индейского лета, и оттого все вокруг стадо казаться еще более
  смутным и неопределенным. Этот приятный туман был столь густ, что порой я
  различал предметы впереди себя не более чем в десяти ярдах. Долина была
  чрезвычайно извилиста, и, так как солнце исчезло за непроницаемой пеленой, я
  скоро потерял всякое представление о том, в какую сторону иду. Тем временем
  морфин оказал свое обычное действие, и каждая деталь внешнего мира
  представлялась мне теперь необыкновенно интересной. В трепетании листа, в
  оттенке стебелька травы, в очертаниях трилистника, в жужжании пчелы, в
  сверкании росинки, в дыхании ветра, в легких ароматах, доносившихся из леса,
  - во всем обреталась целая вселенная намеков, все давало пищу для веселого и
  пестрого хоровода прихотливых и бессистемных мыслей.
   Погруженный в них, я шел так несколько часов, а туман становился все
  гуще, и в конце концов мне пришлось пробираться на ощупь в самом прямом
  смысле слова. И тут мною овладела неописуемая тревога, порождение нервной
  нерешительности и боязливости. Я страшился сделать шаг, опасаясь, что под
  моими ногами вот-вот разверзнется бездна.