корчащегося тела. Я не сопротивлялся более, но
  муки души вылились в громком, долгом, отчаянном крике. Вот я
  уже закачался на самом краю -- я отвел глаза...
   И вдруг -- нестройный шум голосов! Громкий рев словно
  множества труб! Гулкий грохот, подобный тысяче громов! Огненные
  стены отступили! Кто-то схватил меня за руку, когда я, теряя
  сознанье, уже падал в пропасть. То был генерал Лассаль.
  Французские войска вступили в Толедо. Инквизиция была во власти
  своих врагов.
  
  
   Эдгар Аллан По.
   Заживо погребенные
  
   Есть темы, проникнутые всепокоряющим интересом, но слишком
  ужасные, чтобы стать законным достоянием литературы.
  Обыкновенно романисту надлежит их избегать, если он не хочет
  оскорбить или оттолкнуть читателя. Прикасаться к ним подобает
  лишь в том случае, когда они освящены и оправданы
  непреложностью и величием истины. Так, например, мы содрогаемся
  от "сладостной боли", читая о переправе через Березину, о
  землетрясении в Лиссабоне, о чуме в Лондоне, о Варфоломеевской
  ночи или о том, как в калькуттской Черной Яме задохнулись сто
  двадцать три узника. Но в таких описаниях волнует сама
  достоверность -- сама подлинность -- сама история. Будь они
  вымышлены, мы не испытали бы ничего, кроме отвращения.
   Я перечислил лишь некоторые из знаменитейших и величайших
  исторических трагедий; но самая их огромность потрясает
  воображение ничуть не меньше, чем зловещая сущность. Мне