снова стал самим собой и поспешно направился в сторону
  дома, однако случившееся со мной нисколько не утратило живости и реальности,
  и даже теперь, в эту самую минуту, я не могу заставить себя признать, что
  все это было лишь сном.
   - О нет, - с глубокой и торжественной серьезностью сказал Темплтон, -
  хотя и трудно найти иное наименование для того, что с вами произошло.
  Предположим лишь, что душа современного человека находится на пороге
  каких-то невероятных открытий в области психического. И удовлетворимся этим
  предположением. Остальное же я могу в какой-то мере объяснить. Вот
  акварельный рисунок, который мне следовало бы показать вам ранее, чему мешал
  неизъяснимый ужас, охватывавший меня всякий раз, когда я собирался это
  сделать.
   Мы посмотрели на акварель, которую он протянул нам. Я не обнаружил в
  ней ничего необычайного, однако на Бедлоу она произвела поразительное
  впечатление. Он чуть не упал в обморок. А ведь это был всего лишь портрет,
  воспроизводивший - правда, с неподражаемой точностью, - его собственные
  примечательные черты. Во всяком случае, так думал я, глядя на миниатюру.
   - Посмотрите, - сказал Темплтон, - на год, каким помечена акварель.
  Видите, вон в том углу еде заметные цифры - тысяча семьсот восемьдесят? Это
  год написания портрета. Он изображает моего покойного друга, некоего мистера
  Олдеба, с которым я близко сошелся в Калькутте в губернаторство Уоррена
  Гастингса. Мне было тогда