ле (лат.).].
   Относительно изысков или, как он выражался, "кудреватости" остроумия
  король очень мало беспокоился. Он особенно ценил размах шутки и ради него
  мирился с ее длиннотами. Он бы предпочел "Пантагрюэля" Рабле Вольтерову
  "Задигу", и, в общем, грубые проказы куда более отвечали его вкусу, нежели
  словесные остроты.
   В пору, к которой относится мое повествование, профессиональные шуты
  еще не вполне вышли из моды при дворах. Некоторые из великих континентальных
  "самодержцев" все еще заводили шутов в дурацких колпаках и соответственных
  нарядах, и в службу им вменялось в любой момент быть наготове и острить ради
  крох с королевского стола.
   Наш король, само собой разумеется, не отказался от "дурака". Дело в
  том, что ему требовалось нечто глупое - хотя для того, дабы уравновесить
  весомую мудрость семерых мудрецов, служивших ему министрами, не говоря уж о
  нем самом.
   Его дурак, или профессиональный шут, однако, не был только шутом. В
  глазах короля ценность его утраивалась тем, что он был вдобавок карлик и
  калека. В те дни карлики встречались при дворах так же часто, как и шуты; и
  многие самодержцы сочли бы затруднительным коротать дни (а дни при дворе
  тянутся несколько долее, нежели где-нибудь еще), не имея разом и шута, с кем
  смеяться, и карлика, над кем, смеяться. Но, как я ранее заметил, шутят в
  девяноста девяти случаях из ста неповоротливые толстяки - и оттого король
  был в немалой мере доволен собою, ибо