Отсюда все и пошло, и ко времени действия моего рассказа - а это все-таки
  будет рассказ - подъехать к моему двоюродному деду Скупердэю возможно было
  только на его собственном коньке. В остальном же он только хохотал да
  отмахивался руками и ногами. И вся его несложная политика сводилась к
  положению, высказанному Хорслеем, что "человеку нечего делать с законами,
  как только подчиняться им".
   Я прожил со стариком всю жизнь. Родители мои, умирая, завещали ему
  меня, словно богатое наследство. По-моему, старый разбойник любил меня, как
  родного сына, - почти так же сильно, как он любил Кейт, - и все-таки это
  была собачья жизнь. С года и до пяти включительно он потчевал меня
  регулярными трепками. С пяти до пятнадцати, не скупясь, ежечасно грозил
  исправительным домом. С пятнадцати до двадцати каждый божий день сулился
  оставить меня без гроша в кармане. Я, конечно, был не ангел, это приходится
  признать, но такова уж моя натура и таковы, если угодно, мои убеждения. Кейт
  была мне надежным другом, и я это знал. Она была добрая девушка и прямо
  объявила мне со свойственной ей добротой, что я получу ее вместе со всем ее
  состоянием, как только уломаю дядюшку Скупердэя. Ведь бедняжке едва
  исполнилось пятнадцать лет, и без его согласия, сколько там ни было у нее
  денег, все оставалось недоступным еще в течение пяти бесконечных лет,
  "медлительно длину свою влачащих". Что же в таком случае оставалось делать?
  Когда