великого вопроса о социальных условиях, не лишено
  вероятности, что отдельное лицо, при неких необычайных и весьма
  благоприятных условиях, может быть счастливым.
   Мнений, подобных этому, целиком придерживался и мой молодой друг, и
  поэтому следует принять во внимание, что ничем не омраченная радость,
  которой отмечена его жизнь, была в значительной мере обусловлена заранее. И
  в самом деле, очевидно, что, располагай он меньшими способностями к
  бессознательной философии, которая порою так успешно заменяет жизненный
  опыт, мистер Эллисон обнаружил бы себя ввергнутым самою своею невероятною
  жизненною удачею во всеобщий водоворот горя, разверзтый перед всеми,
  наделенными чем-либо незаурядным. Но я отнюдь не ставлю себе целью сочинение
  трактата о счастии. Идеи моего друга можно изложить в нескольких словах. Он
  допускал лишь четыре простые основы или, точнее говоря, четыре условия
  блаженства. То, что он почитал главным, были (странно сказать!) всего лишь
  физические упражнения на свежем воздухе. "Здоровье, достигаемое иными
  средствами, - говорил он, - едва ли достойно зваться здоровьем". Он приводил
  как пример блаженства охоту на лис и указывал на землекопов как на
  единственных людей, которые как сословие могут по справедливости почитаться
  счастливее прочих. Его вторым условием была женская любовь. Третьим, и
  наиболее трудно осуществимым, было презрение к честолюбивым помыслам.
  Четвертым