множество денег уж
  совершенно ни на что не нужно, и обогатит целую рать родственников разделом
  избытков. Ближайшим из них он и в самом деле уступил то весьма необычное
  богатство, которым владел до получения наследства.
   Однако я не был удивлен, узнав, что он давно принял решение по вопросу,
  послужившему среди его друзей поводом для многих обсуждений. И я не очень-то
  изумился, обнаружив, что именно он решил. В отношении частной
  благотворительности он успокоил свою совесть. В возможность отдельного
  человека хоть как-либо, в прямом значении слова, улучшить общее состояние
  человечества он (мне жаль в этом признаться) мало верил. В целом, к счастью
  или пет, он в значительной степени был предоставлен самому себе.
   Он был поэт в самом благородном и широком смысле слова. Кроме того, он
  постиг истинную природу, высокие цели, высшее величие поэтического чувства.
  Он бессознательно понял, что самое полное, а быть может, единственно
  возможное удовлетворение этого чувства заключается в созидании новых форм
  прекрасного. Некоторые странности, исходящие то ли из его раннего
  образования, то ли из самой природы его ума, придали всем его этическим
  представлениям характер так называемого материализма; и, быть может, это и
  внушило ему убеждение, что наиболее плодотворная, если только не
  единственная область воистину поэтического деяния заключается в создании
  новых видов чисто материальной красоты. И случилось