илось так, что он не стал ни
  музыкантом, ни поэтом - если употреблять последний термин в его повседневном
  значении. А может быть, он пренебрег такою возможностью просто в
  соответствии со своим убеждением, что одно из основных условий счастья па
  земле заключается в презрении к честолюбивым помыслам. И, право, не вероятно
  ли, что если высокий гений по необходимости честолюбив, то наивысший
  чуждается того, что зовется честолюбием? И не может ли быть так, что иной,
  более великий, нежели Мильтон, оставался доволен, пребывая "немым и
  бесславным"? Я убежден, что мир никогда не видел - и если только цепь
  случайностей не вынудит ум благороднейшего склада к низменным усилиям, то
  мир никогда и не увидит - полную меру победоносного свершения в самых
  богатых возможностями областях искусства, на которую вполне способна природа
  человеческая.
   Эллисон не стал ни музыкантом, ни поэтом, хотя не жил на свете человек,
  более глубоко поглощенный музыкой и поэзией. Весьма возможно, что при других
  обстоятельствах он стал бы живописцем. Скульптура, хотя она и сугубо
  поэтична по природе своей, слишком ограничена в размахе и результатах, и
  поэтому не могла когда-либо обратить на себя его пристальное внимание. Я
  успел упомянуть все отрасли искусства, па которые поэтическое чувство, по
  общепринятому мнению, распространяется. Но Эллисон утверждал, что наиболее
  богатая возможностями, наиболее истинная, наиболее естественная