даже кустов. Зрителя охватывало впечатление
  пышности, теплоты, цвета, покоя, гармонии, мягкости, нежности, изящества,
  сладострастия и чудотворного, чрезвычайно заботливого ухода, внушавшего
  мечтания о новой породе фей, трудолюбивых, наделенных вкусом, великолепных и
  изысканных; но, пока взор скользил кверху по многоцветному склону от резкой
  черты, отмечавшей границу его с водою, до его неясно видной вершины,
  растворенной в складках свисающих облаков, то, право, трудно было не
  вообразить панорамический поток рубинов, сапфиров, опалов и золотых ониксов,
  беззвучно низвергающихся с небес.
   Внезапно вылетев в эту бухту из мрачного ущелья, гость восхищен, но и
  ошеломлен, увидев шар заходящего солнца, которое, по его предположениям,
  давно опустилось за горизонт, но оно встает перед ним, образуя единственный
  предел бесконечной перспективы, видной в еще одной расселине среди холмов.
   Но тут путник покидает судно, на котором следовал дотоле, и опрыскается
  в легкую пирогу из слоновой кости, снаружи и внутри испещренную ярко-алыми
  арабесками. Острый нос и острая корма челна высоко вздымаются над водою, так
  что в целом его форма напоминает неправильный полумесяц. Он покоится на
  глади водоема, исполненный горделивой грации лебедя. На палубе, устланной
  горностаевым мехом, лежит единственное весло из атласного дерева, легкое,
  как перышко; но нигде не видно ни гребца, ни слуги. Гостя уверяют, что
  судьба о нем позаботится. Большое