тная стрелка завершала свой оборот и
  часам наступал срок бить, из их медных легких вырывался звук отчетливый и
  громкий, проникновенный и удивительно музыкальный, но до того необычный по
  силе и тембру, что оркестранты принуждены были каждый час останавливаться,
  чтобы прислушаться к нему. Тогда вальсирующие пары невольно переставали
  кружиться, ватага весельчаков на миг замирала в смущении и, пока часы
  отбивали удары, бледнели лица даже самых беспутных, а те, кто был постарше и
  порассудительней, невольно проводили рукой но лбу, отгоняя какую-то смутную
  думу. Но вот бой часов умолкал, и тотчас же веселый смех наполнял покои;
  музыканты с улыбкой переглядывались, словно посмеиваясь над своим нелепым
  испугом, и каждый тихонько клялся другому, что в следующий раз он не
  поддастся смущению при этих звуках. А когда пробегали шестьдесят минут - три
  тысячи шестьсот секунд быстротечного времени - и часы снова начинали бить,
  наступало прежнее замешательство и собравшимися овладевали смятение и
  тревога.
   И все же это было великолепное и веселое празднество. Принц отличался
  своеобразным вкусом: он с особой остротой воспринимал внешние эффекты и не
  заботился о моде. Каждый его замысел был смел и необычен и воплощался с
  варварской роскошью. Многие сочли бы принца безумным, но приспешники его
  были иного мнения. Впрочем, поверить им могли только те, кто слышал и видел
  его, кто был к нему близок.
   Принц самолично руководил