енье просто друга одного,
   Друга, - больше ничего!"
  
  Наконец, владея волей, я сказал, не медля боле:
  "Сэр иль Мистрисс, извините, что молчал я до того.
  Дело в том, что задремал я и не сразу расслыхал я,
  Слабый стук не разобрал я, стук у входа моего".
  Говоря, открыл я настежь двери дома моего.
   Тьма, - и больше ничего.
  
  И, смотря во мрак глубокий, долго ждал я, одинокий,
  Полный грез, что ведать смертным не давалось до тою!
  Все безмолвно было снова, тьма вокруг была сурова,
  Раздалось одно лишь слово: шепчут ангелы его.
  Я шепнул: "Линор" - и эхо повторило мне его,
   Эхо, - больше ничего.
  
  Лишь вернулся я несмело (вся душа во мне горела),
  Вскоре вновь я стук расслышал, но ясней, чем до того.
  Но сказал я: "Это ставней ветер зыблет своенравный,
  Он и вызвал страх недавний, ветер, только и всего,
  Будь спокойно, сердце! Это - ветер, только и всего.
   Ветер, - больше ничего! "
  
  Растворил свое окно я, и влетел во глубь покоя
  Статный, древний Ворон, шумом крыльев славя торжество,
  Поклониться не хотел он; не колеблясь, полетел он,
  Словно лорд иль лэди, сел он, сел у входа моего,
  Там, на белый бюст Паллады, сел у входа моего,
   Сел, - и больше ничего.
  
  Я с улыбкой мог дивиться, как эбеновая птица,
  В строгой важности - сурова и горда была тогда.
  "Ты, - сказал я, - лыс и черен, но не робок и упорен,
  Древний, мрачный Ворон, странник с берегов, где ночь всегда!
  Как же царственно ты прозван у Плутона?" Он тогда
   Каркнул: "Больше никогда!"
  
  Птица ясно