изумив меня сначала.
  Было в крике смысла мало, и слова не шли сюда.
  Но не всем благословенье было - ведать посещенье
  Птицы, что над входом сядет, величава и горда,
  Что на белом бюсте сядет, чернокрыла и горда,
   С кличкой "Больше никогда!".
  
  Одинокий, Ворон черный, сев на бюст, бросал, упорный,
  Лишь два слова, словно душу вылил в них он навсегда.
  Их твердя, он словно стынул, ни одним пером не двинул,
  Наконец я птице кинул: "Раньше скрылись без следа
  Все друзья; ты завтра сгинешь безнадежно!.." Он тогда
   Каркнул: "Больше никогда!"
  
  Вздрогнул я, в волненье мрачном, при ответе стол
  "Это - все, - сказал я, - видно, что он знает, жив го,
  С бедняком, кого терзали беспощадные печали,
  Гнали вдаль и дальше гнали неудачи и нужда.
  К песням скорби о надеждах лишь один припев нужда
   Знала: больше никогда!"
  
  Я с улыбкой мог дивиться, как глядит мне в душу птица
  Быстро кресло подкатил я против птицы, сел туда:
  Прижимаясь к мягкой ткани, развивал я цепь мечтаний
  Сны за снами; как в тумане, думал я: "Он жил года,
  Что ж пророчит, вещий, тощий, живший в старые года,
   Криком: больше никогда?"
  
  Это думал я с тревогой, но не смел шепнуть ни слога
  Птице, чьи глаза палили сердце мне огнем тогда.
  Это думал и иное, прислонясь челом в покое
  К бархату; мы, прежде, двое так сидели иногда...
  Ах! при лампе не склоняться ей на бархат иногда
   Больше, больше никогда!
  
  И, казалось, клубы дыма льет курильница незримо,
  Шаг чуть слышен серафима, с ней вошедшего сюда.
  "Бедный!-