мой упал на семь длинных свечей на столе. Сначала
  они показались мне знаком милосердия, белыми стройными
  ангелами, которые меня спасут; но тотчас меня охватила смертная
  тоска, и меня всего пронизало дрожью, как будто я дотронулся до
  проводов гальванической батареи, ангелы стали пустыми
  призраками об огненных головах, и я понял, что они мне ничем не
  помогут. И тогда-то в мое сознанье, подобно нежной музыкальной
  фразе, прокралась мысль о том, как сладок должен быть покой
  могилы. Она подбиралась мягко, исподволь и не вдруг во мне
  укрепилась; но как только она наконец овладела мной вполне,
  лица судей скрылись из глаз, словно по волшебству; длинные
  свечи вмиг сгорели дотла; их пламя погасло; осталась черная
  тьма; все чувства во мне замерли, исчезли, как при безумном
  падении с большой высоты, будто сама душа полетела вниз, в
  преисподнюю. А дальше молчание, и тишина, и ночь вытеснили все
  остальное.
   Это был обморок; и все же не стану утверждать, что потерял
  сознание совершенно. Что именно продолжал я сознавать, не
  берусь ни определять, ни даже описывать; однако было потеряно
  не все. В глубочайшем сне -- нет! В беспамятстве -- нет! В
  обмороке -- нет! В смерти -- нет! Даже в могиле не все
  потеряно. Иначе не существует бессмертия. Пробуждаясь от самого
  глубокого сна, мы разрываем зыбкую паутину некоего сновиденья.
  Но в следующий миг (так тонка эта паутина) мы уже не помним,
  что нам снилось. Приходя