а было мало пользы, а от жалоб - ни малейшего утешения.
   Моей последней надеждой оставалась моя врожденная смелость. Она уже
  сослужила мне службу, и я решил положиться на нее и далее. К тому же после
  обмена письмами что мог я совершить такого, что мадам Лаланд сочла бы за
  дерзость? После получения от нее письма я постоянно наблюдал за ее домом и
  обнаружил, что она имела обыкновение прогуливаться по вечерам в парке, куда
  выходили ее окна, в сопровождении одного лишь негра в ливрее. Здесь, под
  роскошными тенистыми купами, в сумерках теплого летного дня я дождался
  случая и подошел к ней.
   Чтобы ввести в заблуждение сопровождавшего ее слугу, я принял уверенный
  вид старого, близкого знакомого. Она сразу поняла это и с истинно парижским
  присутствием духа протянула мне в качестве приветствия обворожительную
  маленькую ручку. Слуга тотчас же отстал на несколько шагов, и мы излили наши
  переполненные сердца в долгой беседе о нашей любви.
   Так как мадам Лаланд изъяснялась по-английски еще менее свободно, чем
  писала, разговор мог идти только по-французски. На этом сладостном языке,
  созданном для любовных признаний, я дал волю своей необузданной страстности
  и со всем красноречием, на какое был способен, умолял ее согласиться на
  немедленный брак.
   Мое нетерпение вызвало у нее улыбку. Она напомнила о светских приличиях
  - об этом пугале, которое столь многим преграждает путь к счастью, пока
  возможность его не бывает потеряна