нашим
  заморским друзьям следовало бы принять его немедленно.
   Проведенный там вечер был, несомненно, счастливейшим в моей жизни.
  Мадам Лаланд не преувеличила музыкальные дарования своих друзей; я услышал
  пение, лучше которого еще не слышал в домашних концертах, разве лишь в Вене.
  Много было также талантливых исполнителей на музыкальных инструментах. Пели
  главным образом дамы - и все но меньшой мере хорошо. Когда собравшиеся
  требовательно закричали: "Мадам Лаланд", - она, не жеманясь и не
  отнекиваясь, встала с шезлонга, где сидела рядом со мною, и, в сопровождении
  одного-двух мужчин, а также подруги, с которой была в опере, направилась к
  фортепиано, стоявшему в большой гостиной. Я охотно сам проводил бы ее туда,
  но чувствовал, что обстоятельства моего появления в доме требовали, чтобы я
  не был слишком на виду. Поэтому я был лишен удовольствия смотреть на певицу
  - но мог слышать ее.
   Впечатление, произведенное ею на слушателей, было потрясающим, но на
  меня действие ее пения было еще сильней. Я не сумею описать его должным
  образом. Отчасти оно вызывалось переполнявшей меня любовью; но более всего -
  глубоким чувством, с каким она пела. Никакое мастерство не могло придать
  арии или речитативу более страстной выразительности. Ее исполнение романса
  из "Отелло", - интонация, с какою она пропела слова "Sul mi0 sass0" [Над
  моим утесом (итал.).] из "Капулетти", доныне звучат в моей памяти. В низком
  регистре она поистине творила