рила чудеса. Голос ее обнимал три полные октавы, от
  контральтового D до верхнего D сопрано, и хотя он был достаточно силен,
  чтобы наполнить Сан Карло, ома настолько владела им, что с легкостью
  справлялась со всеми вокальными сложностями - восходящими и нисходящими
  гаммами, каденциями и фиоритурами, Особенно эффектно прозвучал у нее финал
  "Сомнамбулы":
   Ah! n0n giunge uman pensier0
   Al c0ntent0 0nd'i0 s0n piena.
   [Ум человеческий постичь не может
   Той радости, которой я полна (итал.).]
   Тут, в подражание Малибран, она изменила сочиненную Беллини фразу, взяв
  теноровое G, а затем сразу перебросив звук G на две октавы вверх.
   После этих чудес вокального искусства она вернулась на свое место рядом
  со мной, и я в самых восторженных словах выразил ей мое восхищение. Я ничего
  не сказал о моем удивлении, а между тем я был немало удивлен, ибо некоторая
  слабость и как бы дрожание ее голоса при разговоре не позволяли ожидать, что
  пение ее окажется столь хорошо.
   Тут между нами произошел долгий, серьезный, откровенный и никем не
  прерываемый разговор. Она заставила меня рассказать о моем детстве и слушала
  с напряженным вниманием. Я не утаил от нее ничего - я по чувствовал себя
  вправе что-либо скрывать от ее доверчивого и ласкового участия. Ободренный
  ее собственной откровенностью в деликатном вопросе о возрасте, я сознался не
  только в многочисленных дурных привычках, но также и в нравственных и даже
  физических недостатках,