все боги и богини, великие и малые! - что - что -
  что сталось с ее зубами? - Я в бешенстве швырнул очки на пол, вскочил со
  стула и стал перед миссис Симпсон, уперевшись руками в бока, скрежеща
  зубами, с пеною у рта, но не в силах ничего сказать от ужаса и ярости.
   Я уже сказал, что мадам Эжени Лаланд - то есть Симпсон - говорила на
  английском языке почти так же плохо, как писала, и поэтому обычно к нему не
  прибегала. Но гнев способен довести женщину до любой крайности; на этот раз
  он толкнул миссис Симпсон на нечто необычайное: на попытку говорить на
  языке, которого она почти не знала.
   - Ну и что, мсье, - сказала она, глядя на меня с видом крайнего
  удивления. - Ну и что, мсье? Что слюшилось? Вам есть танец, святой Витт?
  Если меня не нрависьте, зачем купите кот в мешок?
   - Негодяйка! - произнес я, задыхаясь. - Мерзкая старая ведьма!
   - Едьма? Стари? Не такой вообще стари. Только восемьдесят два лета.
   - Восемьдесят два! - вскричал я, пятясь к стене. - Восемьдесят две
  тысячи образин! Ведь на медальоне было написано: двадцать семь лет и семь
  месяцев!
   - Конечно! Все есть верно! Но портрет рисовал уже пятьдесят пять год.
  Когда шел замуж, второй брак, с мсье Лаланд, делал портрет для мой дочь от
  первый брак с мсье Муассар. - Муассар? - сказал я.
   - Да, Муассар, Муассар, - повторила она, передразнивая мой выговор,
  который был, по правде сказать, не из лучших. - И что? Что вы знать о
  Муассар?