оставляют сомнений. С каждым разом приступы
  становятся все сильней и длительней. В этом главная гарантия от
  погребения. Несчастный, с которым сразу случится тяжелый
  припадок, как это порой бывает, почти неизбежно обречен заживо
  лечь в могилу.
   Моя болезнь не отличалась сколько-нибудь заметно от
  случаев, описанных в медицинской литературе. Иногда, безо
  всякой видимой причины, я мало-помалу впадал в полуобморок или
  в полубесчувствие; и в этом состоянии, не испытывая боли,
  утратив способность шевелиться и, в сущности, даже думать, но
  смутно сознавая в летаргическом сне, что я жив и меня окружают
  люди, я пребывал до тех пор, пока не наступал кризис, который
  внезапно возвращал меня к жизни. Иногда же недуг одолевал меня
  бурно и стремительно. Я чувствовал дурноту, скованность, холод
  во всем теле, головокружение и падал замертво. После этого
  целые недели меня окружали пустота, мрак, безмолвие, и весь мир
  превращался в Ничто. Я погружался в полнейшее небытие. Но чем
  быстрей наступали такие припадки, тем медленней я приходил в
  себя. Подобно тому, как брезжит рассвет для одинокого,
  бесприютного нищего, который бродит по улицам в долгую и глухую
  зимнюю ночь, -- так же запоздало, так же томительно, так же
  радостно возвращался ко мне свет Души.
   Но помимо этой наклонности к оцепенению, в остальном
  здоровье мое не пошатнулось; чувствовал я себя вполне хорошо --
  если не считать болезненного расстройства