опасть, на дне которой я неизбежно переломал бы себе все кости, если бы,
  по счастью, не успел ухватиться за волочившийся канат-гайдроп от гондолы
  летевшего надо мною воздушного шара.
   Едва только успел я настолько оправиться от растерянности, чтобы
  осознать, перед какой страшной опасностью я стою, вернее, вишу, как я тут же
  во всю силу легких принялся оповещать об этой опасности находящегося надо
  мной аэронавта. Долгое время мои старания оставались безуспешны. То ли этот
  дурак меня не видел, то ли, подлец, не обращал внимания. Его летательный
  аппарат между тем быстро взмывал ввысь, и с такой же быстротой падали мои
  силы.' Я уже готов был смириться с неизбежной гибелью и покорно свалиться в
  море, но тут настроение мое вновь поднялось, ибо сверху раздался гулкий
  голос, лениво напевавший какую-то оперную арию. Я поглядел вверх - на меня
  смотрел Ангел Необъяснимого. Сложив руки на груди, он свесился за борт
  гондолы; во рту у него торчала трубка, он ею попыхивал и имел вид человека,
  весьма довольного и собой, и белым светом. У меня уже не оставалось сил
  говорить, и я только устремил на него умоляющий взор.
   Он смотрел мне прямо в лицо, но несколько минут не произносил ни слова.
  Затем наконец переложил трубку из правого угла рта в левый и соблаговолил
  заговорить.
   - Кто фы такой? - спросил он. - И какофо тойфеля фам надо?
   На столь вопиющее нахальство, жестокосердие и притворство я мог
  ответить только кратким