вали меня от расправы над ним.
  Проходили недели, а я ни разу не ударил его и вообще не тронул пальцем: но
  медленно - очень медленно - мною овладело неизъяснимое омерзение, и я
  молчаливо бежал от постылой твари как от чумы.
   Я ненавидел этого кота тем сильней, что оп, как обнаружилось в первое
  же утро, лишился, подобно Плутону, одного глаза. Однако моей жене он стал от
  этого еще дороже, она ведь, как я уже говорил, сохранила в своей душе ту
  мягкость, которая некогда была мне свойственна и служила для меня
  неиссякаемым источником самых простых и чистых удовольствий.
   Но, казалось, чем более возрастала моя недоброжелательность, тем крепче
  кот ко мне привязывался. Он ходил за мной по пятам с упорством, которое
  трудно описать. Стоило мне сесть, как он забирался под мой стул или прыгал
  ко мне на колени, донимая меня своими отвратительными ласками. Когда я
  вставал, намереваясь уйти, он путался у меня под ногами, так что я едва не
  падал, или, вонзая острые когти в мою одежду, взбирался ко мне на грудь. В
  такие минуты мне нестерпимо хотелось убить его на месте, но меня удерживало
  до некоторой степени сознание прежней вины, а главное - не стану скрывать, -
  страх перед этой тварью.
   В сущности, то не был страх перед каким-либо конкретным несчастьем, -
  но я затрудняюсь определить это чувство другим словом. Мне стыдно признаться
  - даже теперь, за решеткой, мне стыдно признаться, - что чудовищный ужас,
  который вселял в меня