е остатки добрых чувств. Я
  лелеял теперь лишь злобные мысли - самые черные и злобные мысли, какие
  только могут прийти в голову. Моя обычная мрачность переросла в ненависть ко
  всему сущему и ко всему роду человеческому; и более всех страдала от
  внезапных, частых и неукротимых взрывов ярости, которым я слепо предавался,
  моя безропотная и многотерпеливая жена.
   Однажды по какой-то хозяйственной надобности мы с ней спустились в
  подвал старого дома, в котором бедность принуждала нас жить. Кот увязался
  следом за мной по крутой лестнице, я споткнулся, едва но свернул себе шею и
  обезумел от бешенства. Я схватил топор и, позабыв в гневе презренный страх,
  который до тех пор меня останавливал, готов был нанести коту такой удар, что
  зарубил бы его на месте. Но жена удержала мою руку. В ярости, перед которой
  бледнеет ярость самого дьявола, я вырвался и раскроил ей голову топором. Она
  упала без единого стона.
   Совершив это чудовищное убийство, я с полнейшим хладнокровием стал
  искать способа спрятать труп. Я понимал, что но могу вынести его из дома
  днем или даже под покровом ночи без риска, что это увидят соседи. Много
  всяких замыслов приходило мне на ум. Сперва я хотел разрубить тело на мелкие
  куски и сжечь в печке. Потом решил закопать его в подвале. Тут мне
  подумалось, что лучше, пожалуй, бросить его в колодец на дворе - или забить
  в ящик, нанять носильщика и велеть вынести его из дома. Наконец я избрал,
  как мне казалось,