несчетных могил исходил унылый шелест
  погребальных покровов; и я увидел, что многие, казалось бы,
  покоящиеся в мире, так или иначе изменили те застывшие,
  неудобные позы, в которых их предали земле. Я все смотрел, а
  голос шепнул снова:
   -- Это ли... Ах, это ли не юдоль скорби?
   Но прежде чем я успел вымолвить хоть слово, хладная рука
  выпустила мое запястье, фосфорические огни погасли и земля
  сомкнулась над могилами, а оттуда вырвался все тот же отчаянный
  вопль:
   -- Это ли... О господи, это ли воистину не юдоль скорби?
   Кошмары, отравлявшие мой сон по ночам, часто мучили меня и
  наяву. Нервы мои совершенно расстроились, и я стал жертвой
  неотступных страхов. Я не решался ни ездить верхом, ни ходить,
  лишил себя прогулок и безвыходно сидел дома. Словом, я не смел
  даже на короткое время расстаться с людьми, которые знали о
  моей подверженности каталепсии, из опасения, что со мной
  случится припадок и меня, не долго думая, предадут могиле. Я не
  доверил заботам и преданности ближайших своих друзей. Я боялся,
  как бы во время затяжного приступа их не убедили в том, что
  меня невозможно вернуть к жизни. Мало того, я опасался, что
  доставляю им слишком много хлопот и при первом же длительном
  припадке они будут только рады избавиться от меня навсегда.
  Тщетно пытались они успокоить меня самыми торжественными
  заверениями. Я требовал священных клятв, что меня похоронят
  лишь после того, как явные признаки