распада сделают дальнейшее
  промедление немыслимым. Но все равно, объятый смертным страхом,
  я был глух к гласу разума и не знал покоя. Я придумал множество
  хитроумных предосторожностей. Между прочим, я распорядился так
  перестроить семейный склеп, чтобы его можно было с легкостью
  открыть изнутри. От малейшего нажима на длинный рычаг,
  выведенный далеко в глубину гробницы, железные двери тотчас
  распахивались. Были сделаны отдушины, пропускавшие воздух и
  свет, а также удобные хранилища для пищи и воды, до которых
  можно было свободно дотянуться из уготованного для меня гроба.
  Самый гроб был выстлан изнутри мягкой и теплой обивкой, и
  крышку его снабдили таким же приспособлением, что и двери
  склепа, с пружинами, которые откидывали ее при малейшем
  движении тела. Кроме того, под сводом склепа был подвешен
  большой колокол, и веревку от него должны были пропустить через
  отверстие в гробу и привязать к моей руке. Но увы! Что толку в
  предусмотрительности пред волей Судьбы? Даже зти хитроумные
  устройства не могли избавить от адских мук погребения заживо
  несчастного, который был на них обречен!
   Настал срок -- как случалось уже не раз, -- когда среди
  полнейшего бесчувствия во мне забрезжили первые, еще слабые и
  смутные проблески бытия. Медленно -- черепашьим шагом --
  растекался в моей душе тусклый, серый рассвет. Смутное
  беспокойство. Безучастность к глухой боли. Равнодушие...
  безнадежность...