рьем. Их великолепие не столько
  просветляло, сколько ослепляло меня. Созерцание их совершенств и
  сопоставление с недоносками моего поэтического воображения повергало меня в
  уныние, и долгое время усилия мои оставались тщетными. Наконец меня осенила
  одна из тех неповторимо оригинальных идей, которые время от времени все же
  озаряют ум гения. Вот ее сущность, точнее - вот как она была осуществлена.
  Роясь в старой книжной лавчонке, на глухой окраине города, я откопал среди
  хлама несколько древних, никому не известных или совершенно забытых книг.
  Букинист уступил мне их за бесценок. Из одной, по-видимому перевода "Ада"
  какого-то Данте, я с примерным усердием выписал большой отрывок о некоем
  Уголино, у которого была куча детей-сорванцов. Из другой, содержавшей
  множество старинных театральных пьес какого-то автора (фамилию не помню), я
  тем же способом и о таким же тщанием извлек множество стихов о "неба
  серафимах", "блаженном духе", "демоне проклятом" и тому подобном. Из
  третьей, сочинения слепца, не то грека, не то чоктоса, - не стану же я
  утруждать себя запоминанием всякого пустяка, - я заимствовал около
  пятидесяти стихов о "гневе Ахиллеса", "приношениях" и еще кое о чем. Из
  четвертой, написанной, помнится, тоже слепцом, я взял несколько страниц, где
  говорилось сплошь о "граде" и "свете небесном"; и, хотя не дело слепого
  писать о свете, стихи все же были недурны.
   Сделав несколько тщательных