нных целях употребляют порой имена
  прославленных мертвецов!), препроводил нам свои стишонки (строк
  пятьдесят-шестьдесят), начинающиеся таким манером:
   Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына,
   Грозный, который ахеянам: тысячи бедствий соделал... -
   и т. д. и т. п.
   Почтительно уведомляем Оподельдока (кто бы он ни был), что самый
  захудалый наборщик нашей типографии сочиняет куплетики получше этих.
  Оподельдок не в ладу с размером. Ему надо научиться подсчитывать слоги. И
  как ему пришло в голову, что мы (никто другой, а именно мы!) решимся
  осквернить страницы нашего журнала такой беспардонной чепухой, - уму
  непостижимо. По совести сказать, вся эта белиберда едва-едва подойдет для
  "Трамтарарама", "Горлодера", "Абракадабры" - органов печати, которые без
  зазрения совести публикуют "Напевы Матушки-Гусыни" как оригинальное
  лирическое произведение. И Оподельдок еще имеет наглость требовать гонорар
  за свою галиматью! Да понимает ли Оподельдок (кто бы он ни был) в состоянии
  ли он понять, что, озолоти он нас, мы не станем его печатать!"
   Вчитываясь в эти строки, я чувствовал, как становлюсь все меньше и
  меньше; когда же я увидел, с каким презрением редактор называет мое
  произведение "стишонками", весу во мне осталось не более унции. И мне стало
  искренне жаль беднягу Оподельдока. Но "Абракадабра" оказалось, если это
  возможно, еще менее снисходительной, чем "Сластена".