все же вокруг
  была тьма, кромешная тьма, сплошной и непроницаемый мрак Ночи,
  нескончаемой во веки веков.
   Я попытался крикнуть; мои губы и запекшийся язык дрогнули
  в судорожном усилии -- но и не исторг ни звука из своих
  бессильных легких, которые изнемогали, словно на них навалилась
  огромная гора, и трепетали, вторя содроганиям сердца, при
  каждом тяжком и мучительном вздохе.
   Когда я попробовал крикнуть, оказалось, что челюсть у меня
  подвязана, как у покойника. К тому же я чувствовал под собою
  жесткое ложе; и нечто жесткое давило меня с боков. До того
  мгновения я не смел шевельнуть ни единым членом -- но теперь я
  в отчаянье вскинул кверху руки, скрещенные поверх моего тела.
  Они ударились о твердые доски, которые оказались надо мною в
  каких-нибудь шести дюймах от лица. У меня более не оставалось
  сомнений в том, что я лежу в гробу.
   И тут, в бездне отчаянья, меня, словно ангел, посетила
  благая Надежда -- я вспомнил о своих предосторожностях. Я
  извивался и корчился, силясь откинуть крышку: но она даже не
  шелохнулась. Я ощупывал свои запястья, пытаясь нашарить
  веревку, протянутую от колокола: но ее не было. И туг
  Ангел-Утешитель отлетел от меня навсегда, и Отчаянье, еще
  неумолимей прежнего, восторжествовало вновь; ведь теперь и знал
  наверняка, что нет мягкой обивки, которую я так заботливо
  приготовил, и к тому же в ноздри мне вдруг ударил резкий,
  характерный запах сырой земли.