аться в салоне как ей угодно.
   То, что я видел и слышал, заставило меня прийти к заключению, что мой
  друг по необъяснимому капризу судьбы, а может быть, под влиянием слепого
  увлечения связал себя с особой, стоящей во всех отношениях ниже него, и,
  вполне естественно, вскоре проникся к ней величайшим отвращением. Я всем
  сердцем жалел его, но все-таки не мог вполне простить ему, что он скрыл от
  меня покупку "Тайной вечери". За это я решил с ним поквитаться.
   Однажды он вышел па палубу, и я, по своему обыкновению взяв его под
  руку, начал прогуливаться с ним взад и вперед. Однако мрачность его
  нисколько не рассеялась (что я счел при таких обстоятельствах вполне
  извинительным). Он почти все время молчал, а если и говорил, то угрюмо, с
  видимым усилием. Я раза два рискнул пошутить, и он сделал мучительную
  попытку улыбнуться. Бедняга! Вспомнив его жену, я удивился, что у него
  хватило сил даже на такую притворную улыбку. Наконец я приступил к
  исполнению моего плана: я намеревался сделать несколько скрытых намеков на
  продолговатый ящик - лишь так, чтобы он постепенно понял, что ему не удалось
  меня провести и я не стал жертвой его остроумной мистификации. И вот я
  открыл огонь моей замаскированной батареи, сказав что-то о "своеобразной
  форме этого ящика". Свои слова я сопроводил многозначительной улыбкой,
  чуть-чуть подмигнул и легонько ткнул художника указательным пальцем в ребра.
   То, как Уайет