было даже подстилки. Ширина ее
  не превышала восемнадцати дюймов. И столько же было от койки до
  палубы. Я с немалым трудом втиснулся в тесное пространство. Тем
  не менее спал я крепко, и все, что мне привиделось -- ведь это
  не было просто кошмарным сном, -- легко объяснить неудобством
  моего ложа, обычным направлением моих мыслей, а также тем, что
  я, как уже было сказано, просыпаясь, не мог сразу прийти в себя
  и подолгу лежал без памяти. Трясли меня матросы и наемные
  грузчики. Запах земли исходил от перегноя. Повязка, стягивавшая
  мне челюсть, оказалась шелковым носовым платком, которым я
  воспользовался взамен ночного колпака.
   И все же в ту ночь я пережил такие страдания, словно меня
  в самом деле похоронили заживо. Это была ужасная, немыслимая
  пытка; но нет худа без добра, и сильнейшее потрясение вызвало
  неизбежный перелом в моем рассудке. Я обрел душевную силу --
  обрел равновесие. Я уехал за границу. Я усердно занимался
  спортом. Я дышал вольным воздухом под сводом Небес. Я и думать
  забыл о смерти. Я выкинул вон медицинские книги. Бьюкена я
  сжег. Я бросил читать "Ночные мысли" -- всякие кладбищенские
  страсти, жуткие истории, вроде этой. Словом, я сделался совсем
  другим человеком и начал новую жизнь. С той памятной ночи я
  навсегда избавился от страхов перед могилой, а с ними и от
  каталепсии, которая была скорее их следствием, нежели причиной.
   Бывают мгновения, когда даже бесстрастному взору Разума
  печальное Бытие