йет воспринял эту безобидную шутку, немедленно убедило меня в
  его безумии. Сначала он уставился на меня так, словно был не в силах понять
  моих слов, но по мере того, как его мозг медленно постигал их скрытый смысл,
  глаза его все больше вылезали из орбит. Затем он побагровел, затем страшно
  побледнел, а затем, словно мой намек чрезвычайно его позабавил, он
  разразился буйным смехом и, к моему удивлению, продолжал хохотать все громче
  и исступленнее более десяти минут. В заключение он тяжело упал на палубу. Я
  нагнулся, чтобы помочь ему встать, и мне показалось, что он мертв.
   Я позвал на помощь, и нам лишь с большим трудом удалось привести его в
  чувство. Очнувшись, он что-то неразборчиво забормотал. Тогда мы пустили ему
  кровь и уложили его в постель. На другое утро он совсем оправился - то есть
  телесно. О его рассудке я, конечно, промолчу. С этого дня я старательно
  избегал его, как посоветовал мне капитан, который, видимо, вполне разделял
  мое мнение о его помешательстве, но настоятельно попросил меня никому на
  пакетботе ничего об этом не говорить.
   После этого припадка Уайета мое пробудившееся любопытство продолжало
  распаляться все сильнее, чему способствовали кое-какие обстоятельства. В их
  числе слезет упомянуть следующее: я был в нервическом состоянии - пил
  слишком много зеленого чая и дурно спал. Собственно говоря, были две ночи,
  когда я почти вовсе не сомкнул глаз. Дверь моей каюты выходила в главный
  салон, служивший также