различать в каюте ее мужа легкие
  шорохи и постукивания. Я некоторое время сосредоточенно к ним прислушивался,
  и в конце концов мне удалось найти верное их истолкование. Их производил
  художник, вскрывая продолговатый ящик с помощью стамески и деревянного
  молотка, который был, по-видимому, обернут какой-то мягкой шерстяной или
  бумажной материей, чтобы приглушить стук.
   Мне казалось, что я способен совершенно точно различить миг, когда он
  открывал крышку, и когда снимал ее, и когда клал ее на нижнюю койку.
  Последнее, например, я определял по тихому постукиванию крышки о деревянную
  закраину койки, которого он не мог избежать, хотя и опускал крышку на койку
  с большой осторожностью. На полу же места для крышки просто не нашлось бы.
  Вслед за этим наступала мертвая тишина, и до рассвета я ни в первый, ни во
  второй раз больше ничего не слышал; правда, порой мне чудилось, что там
  раздаются почти беззвучные рыдания или шепот, но это, возможно, было лишь
  плодом моего воображения. Я сказал, что звуки эти походили на рыдания или
  вздохи, но, разумеется, они не могли быть ни тем, ни другим. Я склонен
  думать, что у меня просто звенело в ушах. Без сомнения, мистер Уайет в
  полном соответствии с обычными представлениями всего лишь давал волю своему
  артистическому темпераменту, подчиняясь властительной страсти. Он вскрывал
  продолговатый ящик, чтобы насладиться созерцанием спрятанной там бесценной
  картины. Но с какой стати он начал