ными ценителями. Их
  энтузиазм почти всегда лишь маска, которую они надевают на
  время и по мере надобности, -- для того, чтобы удобнее надувать
  английских и австрийских миллионеров. Во всем, что касается
  старинных картин и старинных драгоценностей, Фортунато, как и
  прочие его соотечественники, был шарлатаном; но в старых винах
  он в самом деле понимал толк. Я разделял его вкусы: я сам
  высоко ценил итальянские вина и всякий раз, как представлялся
  случай, покупал их помногу.
   Однажды вечером, в сумерки, когда в городе бушевало
  безумие карнавала, я повстречал моего друга. Он приветствовал
  меня с чрезмерным жаром, -- как видно, он успел уже в этот день
  изрядно выпить; он был одет арлекином: яркое разноцветное
  трико, на голове остроконечный колпак с бубенчиками. Я так ему
  обрадовался, что долго не мог выпустить его руку из своих,
  горячо ее пожимая.
   Я сказал ему:
   -- Дорогой Фортунато, как я рад, что вас встретил. Какой у
  вас цветущий вид. А мне сегодня прислали бочонок амонтильядо;
  по крайней мере, продавец утверждает, что это амонтильядо, но у
  меня есть сомнения.
   -- Что? -- сказал он. -- Амонтильядо? Целый бочонок? Не
  может быть! И еще в самый разгар карнавала!
   -- У меня есть сомнения, -- ответил я, -- и я, конечно,
  поступил опрометчиво, заплатив за это вино, как за амонтильядо,
  не посоветовавшись сперва с вами. Вас нигде нельзя было
  отыскать, а я боялся упустить случай.
   -- Амонтильядо!