у пришел доктор, который успел собраться с мыслями и попросил
  египтянина ответить, могут ли его соотечественники всерьез тягаться с
  современными людьми в такой важной области, как одежда.
   Граф опустил глаза, задержал взгляд на штрипках своих панталон, потом
  взял в руку одну фалду фрака, поднял к лицу и несколько мгновений молча
  рассматривал. Потом выпустил, и рот его медленно растянулся от уха до уха;
  но, по-моему, он так ничего и не ответил.
   Мы приободрились, и доктор, величаво приблизившись к мумии, потребовал,
  чтобы она со всей откровенностью, по чести признала, умели ли египтяне в
  какую-либо эпоху изготовлять "Слабительное Йейбогуса" или "Пилюли
  Брандрета".
   С замиранием сердца ждали мы ответа, но напрасно. Ответа не
  последовало. Египтянин покраснел и опустил голову. То был полнейший триумф.
  Он был побежден и имел весьма жалкий вид. Честно признаюсь, мне просто
  больно было смотреть на его унижение. Я взял шляпу, сдержанно поклонился
  мумии и ушел.
   Придя домой, я обнаружил, что уже пятый час, и немедленно улегся спать.
  Сейчас десять часов утра. Я не сплю с семи и все это время был занят
  составлением настоящей памятной записки на благо моей семье и всему
  человечеству в целом. Семью свою я больше не увижу. Моя жена - мегера. Да и
  вообще, по совести сказать, мне давно поперек горла встала эта жизнь и наш
  девятнадцатый век. Убежден, что все идет как-то не так. К тому же мне