ода просачивается сверху и каплет на
  эти мертвые кости. Лучше уйдем, пока не поздно. Ваш кашель...
   -- Кашель -- это вздор, -- сказал он. -- Идем дальше. Но
  сперва еще глоток медока.
   Я взял бутылку деграва, отбил горлышко и подал ему. Он
  осушил ее одним духом. Глаза его загорелись диким огнем. Он
  захохотал и подбросил бутылку кверху странным жестом, которого
  я не понял.
   Я удивленно взглянул на него. Он повторил жест, который
  показался мне нелепым.
   -- Вы не понимаете? -- спросил он.
   -- Нет, -- ответил я.
   -- Значит, вы не принадлежите к братству.
   -- Какому?
   -- Вольных каменщиков.
   -- Нет, я каменщик, -- сказал я.
   -- Вы? Не может быть! Вы вольный каменщик?
   -- Да, да, -- ответил я. -- Да, да.
   -- Знак, -- сказал он, -- дайте знак.
   -- Вот он, -- ответил я, распахнув домино и показывая ему
  лопатку.
   -- Вы шутите, -- сказал он, отступая на шаг. -- Однако где
  же амонтильядо? Идемте дальше.
   -- Пусть будет так, -- сказал я, пряча лопатку в складках
  плаща и снова подавая ему руку. Он тяжело оперся на нее. Мы
  продолжали путь в поисках амонтильядо. Мы прошли под низкими
  арками, спустились по ступеням, снова прошли под аркой, снова
  спустились и наконец достигли глубокого подземелья, воздух в
  котором был настолько сперт, что факелы здесь тускло тлели,
  вместо того чтобы гореть ярким пламенем.
   В дальнем углу этого подземелья открывался вход в другое,
  менее поместительное.