вел в
  дурное расположение духа. - Разве вы их не видите? Я нарисовал
  их в точности, как в натуре. Думаю, что большего вы от меня не
  потребуете.
  
  - Не стоит волноваться, - сказал я, - может быть, вы их и
  нарисовали, Легран, но я их не вижу. - И я отдал ему рисунок без
  дальнейших замечаний, не желая сердить его. Я был удивлен
  странным оборотом, который приняла эта история. Раздражение
  Леграна было мне непонятно. На его рисунке не было никаких
  усиков, и жук как две капли воды походил на череп.
  
  Он с недовольным видом взял у меня бумагу и уже скомкал ее,
  намереваясь, видимо, бросить в огонь, когда что-то в рисунке
  вдруг завладело его вниманием. Легран сперва залился яркой
  краской, потом стал белее мела. Некоторое время он разглядывал
  своп рисунок, словно изучая его. Потом встал и, забрав свечу со
  стола, пересел на сундук в другом конце комнаты. Там он снова
  уставился на бумагу, поворачивая ее то так, то эдак, однако
  хранил молчание. Хотя его поведение было довольно странным, я
  счел за лучшее тоже молчать; как видно, он погружался в свое
  угрюмое настроение. Легран достал из кармана бумажник, тщательно
  спрятал туда рисунок, затем положил бумажник в бюро и замкнул
  его там на ключ. Он как будто очнулся, но прежнее оживление уже
  не вернулось к нему. Он не был мрачен, но его мысли где-то
  блуждали. Рассеянность Леграна все возрастала, и мои попытки
  развлечь его не имели успеха. Я думал сперва заночевать в
  гостях, как бывало уже не раз, но, считаясь с настроением
  хозяина, решил